– Какой еще лот?

– Да так, ничего особенного, очередная флорентийская мазня. Была среди поступлений «с улицы», которыми занимался твой юный друг мистер Эванс. Ну помнишь, ты оставил ему десятка четыре работ, просмотреть перед Рождеством?

– А он мне ничего не говорил. Я-то думал, все они возвращены владельцам.

– Моя вина, Себ. Просто вылетело из головы. И он, должно быть, тоже забыл. Просто накануне Рождества я заскочил сюда доделать кое-какую работу. Ну и столкнулся с ним в коридоре. И спросил, чего это он здесь делает? А он сказал, что ты попросил его разобраться с оставшимися поступлениями «с улицы».

– Да, верно. Вспоминаю, попросил, – кивнул Мортлейк.

– Так вот, была там одна картина, которая, по его мнению, могла иметь какую-то ценность. И я забрал у него посмотреть. Оставил у себя в офисе, а потом закрутился и совсем забыл.

И он протянул Мортлейку оценочный отчет Бенни Эванса, где стояла подпись последнего, дал Мортлейку прочесть, а потом забрал.

– А разрешение у нас есть?

– О, да, конечно! Не далее как вчера позвонил владельцу. Когда вдруг обнаружил картину у себя в кабинете. Тот был просто вне себя от радости. И вчера вечером отправил факсом разрешение.

В то утро у Себа Мортлейка было слишком много дел, чтоб зацикливаться на какой-то анонимной картине без должной атрибуции, чья стартовая цена не могла, по его мнению, превышать пять тысяч фунтов. Звездой аукциона должно было стать полотно Веронезе, звездами второй величины – картины кисти Микеле ди Родольфо и Сано ди Пьетро. И он пробормотал, что согласен, и поспешил в зал для проведения аукциона, последить за тем, как идет подготовка. Ровно в десять утра Перегрин Слейд поднялся на трибуну, взял в руку молоток, и аукцион начался.